mysliwiec (mysliwiec) wrote,
mysliwiec
mysliwiec

Categories:

Цензура в СССР (может кто не знал, может кто забыл...)


1)
Цензура в СССР - http://ru.wikipedia.org/wiki/Цензура_в_СССР

2)
“Цензура” — в СССР такого официального термина попросту не существовало. Газеты, журналы не имели права использовать его в своих публикациях, рассказывающих о советской действительности, — за выполнением этого правила внимательно следили… сами цензоры, сотрудники могущественной организации под названием Главлит.

Как действовала эта закрытая государственная структура? Кто и по каким инструкциям решал: “запретить” или “разрешить”? О неизвестных до сей поры фактах из практики работы советской цензуры корреспонденту “МК” рассказал один из бывших руководителей Главлита Владимир СИМАНЬКОВ.


— В Главлите работали по девяти направлениям, в том числе проверяли сценарии для новых кинофильмов и спектаклей (хотя сами спектакли не “закрывали” и фильмы на полку не отправляли!), контролировали вывоз рукописей за рубеж и ввоз иностранных изданий, рассылали приказы об изъятии литературы из библиотек… — поясняет Владимир Яковлевич. — Но больше всего времени тратилось на проверку готовящихся к изданию книг, брошюр, журналов... Даже новые этикетки для бутылок со спиртным, для спичечных коробков нужно было проверять! И все это по нескольку раз. Поставив штамп “Разрешается…”, сотрудник Главлита дописывал: “…в набор”, “…в печать” или “…выпуск в свет”. Ни одна типография не имела права работать с текстом, который не прошел цензорский контроль.

Все вопросы, касающиеся СМИ, решались в отделах пропаганды и культуры ЦК, а воплощались в жизнь Главлитом. Даже открытие заводской многотиражки — по распоряжению ЦК. Свое решение они спускали в Главлит, который издавал соответствующий приказ. Причем с обезличенной формулировкой: “разрешено издание такой-то газеты, объем, тираж…”.

Коротко и непонятно

6 июля 1922 года Совнарком РСФСР учредил новый контролирующий орган: Главное управление по делам литературы и издательств при Наркомпросе. Сокращенно — Главлит. Владимир Симаньков проработал здесь 44 года, долгое время занимая должность начальника III управления, которое контролировало всю литературу, издававшуюся на периферии.

— Я пришел в Главлит вскоре после демобилизации, в 1947 году. С самого начала некоторые вещи показались мне нелепыми. Вот, например, парадокс: работникам Главлита полагалось проверять перед каждым очередным изданием сочинения классиков — Пушкина, Лермонтова, Гоголя… Но ведь их штудировали уже десятки раз до того, все вычитано до последней запятой!

Позднее, когда в 1957 году у нас появился новый руководитель — Павел Романов, в работе Главлита начались перемены. Стали готовить новую редакцию “Единых правил…”; переиздаваемые произведения освободили от контроля [...............]*...

Важнейшей задачей Главлита была охрана госсекретов.

— У нас существовало два этапа проверки: контроль предварительный — на всех стадиях подготовки к печати — и контроль последующий, когда цензоры вычитывали уже отпечатанные книги и брошюры. Доводилось обнаруживать секретные сведения в служебных изданиях различных ведомств. Например, Ленинградское отделение Госбанка выпустило список своей клиентуры, и там оказались упомянуты многие “закрытые” предприятия.

— Но это было издание для внутреннего пользования…

— Нас все равно обязывали проверять. Дело в том, что эту спецлитературу после списания рубили на станках и продавали как макулатуру, в том числе и за рубеж!

Существовал перечень запретных для публикаций тем. Ничего нельзя было писать о КГБ, [...............]*. Или такое ограничение: нельзя публиковать фотографии, “сделанные с высоких точек”. Но что конкретно подразумевается под словом “высокие” — никаких пояснений нет… При Щелокове пришло письмо из МВД: предлагалось впредь запретить критические публикации о деятельности милиции. Целый год шла переписка по этому поводу. В итоге пришли к компромиссу: в печати можно критиковать работу отдельных милиционеров и отделений милиции!

— Как составлялся список секретов?

— Изначально был подготовлен государственный перечень секретных сведений — довольно короткий. А уже на его основе министерства составляли свои списки. В итоговом документе, по которому мы работали, насчитывалось 213 параграфов, и в каждом — по 5, 6, а то и 12 пунктов. Нельзя было, например, давать в газетах информацию о ЧП с человеческими жертвами на железных дорогах, в авиации. Существовала оговорка: “без разрешения соответствующего министерства”. Но разве эти “соответствующие” такое разрешение соглашались дать?!

Я приехал однажды в Минск. Во время разговора с тогдашним руководителем республики Машеровым тот посетовал: “У нас тут авария случилась: из-за неправильно переведенной стрелки две электрички столкнулись. Обошлось без серьезных жертв — один погиб и трое ранены. Но пошли слухи о многих десятках и даже сотнях пострадавших. Народ нервничает…” Тогда я предложил: давайте мы решим проблему своими силами. И попросил Машерова связаться по “вертушке” с главным редактором “Красной звезды” и сказать, что с ним сейчас будет говорить один из руководителей Главлита. “У вас материал о катастрофе проходил, но его сняли. Разрешаю его публиковать, но только чтобы абсолютно точно все обстоятельства были даны”. Я по должности имел право взять на себя такую ответственность…

Работники Главлита обязательно проверяли перед публикацией в бюллетенях стенограммы всех докладов на партийных съездах и пленумах (хотя формально они контролю не подлежали). В них находили секретные сведения чаще, чем где бы то ни было.

— Профессора, академики тоже были под контролем. В 1957 году проходило крупное совещание, на котором выступали ведущие советские ученые. И в трех случаях нам пришлось убирать из их докладов совершенно секретные сведения. Среди “нарушителей” оказался авиаконструктор Туполев. В своем сообщении он упомянул о создании нового типа самолетов, предназначенных специально для авианосцев. А один из новосибирских ученых докладывал об исследованиях в области турбулентности. В нашем “Перечне…” эта тема указана среди тех, о которых вообще упоминать нельзя, поэтому доклад сибиряка был изъят из бюллетеня. Но года через три вдруг в Новосибирске выходит брошюра на эту тему. Как так? Оказывается, там комиссия экспертов, формально рассмотрев возможность публикации, дала “добро”. Звоню руководителю цензоров в этом регионе: “Немедленно задержи тираж! И все уже разосланные экземпляры собери!” Один экземпляр куда-то запропастился — искали 2 месяца, пока не обнаружили его в одном из кабинетов ЦК партии [...............]*…

— А если бы брошюра случайно не попала к вам в руки? Тайна “ушла” бы?

— Нет. Готовые экземпляры изданий всегда присылали для проверки в главное управление. Случаев, когда в Москве выявляли ошибки цензоров на местах, было немало, но ответственно заявляю: за те 44 года, что работал в Главлите, по нашей вине ни разу не произошло утечки секретов через открытую печать!

Часть периодических изданий была освобождена от цензуры — журналы по сельскому хозяйству, лесоводству, медицинские издания… Считалось, что в них-то никаких гостайн появиться не может. И тут случались порой проколы.

— В журнале “Мясо-молочная промышленность” опубликовали статью с подробным описанием изобретения советского инженера: “Отделение мяса от кости”. Процесс этот был трудоемким, а человек придумал, как его автоматизировать. Канада за приличную сумму уже готова была купить у СССР эту технологию. И вдруг проходит эта публикация! Конечно, канадцы ничего платить не стали, приобретя промышленный секрет за 40 копеек — цену одного экземпляра журнала.

“Пропавшие” заводы

— Народу в Главлите трудилось много?


— Это популярное заблуждение — мол, цензоров в СССР было чуть ли не сто тысяч. На самом деле в системе Главлита никогда не работало больше 2400 человек.

В среднем только по нашему “периферийному” III управлению в год запрещалось цензорами от 10 до 30 тысяч публикаций. Часть текстов — думаю, 10—15% от общего количества, — снимали вообще без всякой пользы для сохранения гостайн.

В конце 1960-х, когда из-за военного конфликта с китайцами на острове Доманском обострилась обстановка на востоке страны, “сверху” ввели дополнительные ограничения: запретить вообще все публикации, касающиеся наших дальневосточных экономических показателей, — от выпуска текстиля и до уловов рыбы. Редакторы местных газет, издававшихся в тех регионах, буквально взвыли: нам нечем заполнять полосы, впору вообще закрываться! Бессмысленное распоряжение отменили только после улучшения обстановки на советско-китайской границе.

Одна из наиболее трудных проблем, с которой так и не удалось справиться, — существовавший запрет на упоминание в открытых изданиях предприятий, работавших на “оборонку”. А ведь таких заводов в Союзе было — на 5 министерств! Да и как “закроешь” в печати какой-нибудь машиностроительный гигант, будто его и нет в природе? Что страшного, если пропускать публикации о профсоюзной, партийной жизни такого предприятия?! Но в КГБ нас не поддержали. Тогда я попросил сотрудников, которые контролировали зарубежные издания: посмотрите, как “капиталисты” анализируют советские издания. Скоро получил материал из французской газеты. Там рассказывалось, что на основе советской открытой печати удалось “вычислить” все наши секретные предприятия в Средней Азии. Помогли в этом… выборы. Практически каждый директор крупного “почтового ящика” выдвигался депутатом в советы разного уровня или был включен в списки избирательных комиссий. Но по закону требовалось публиковать в предвыборных материалах информацию о том, где он работает. Пытались, конечно, “маскироваться”: указывали какое-нибудь общее название — “директор механического завода…”, “…приборостроительного…”. А после выборов упоминание о таком предприятии сразу же исчезало. Для зарубежных аналитиков это было верным признаком: завод — оборонный. Французскую статью мы отправили с соответствующими комментариями в КГБ, но и этот аргумент чекистов не переубедил.

— Еще один “эталон” советской цензуры, укоренившийся в умах граждан, — лиловый штамп “Запрещено”…

— У нас действительно были штампы “Ограничивается” и “Генерально ограничивается”. Их использовали при “отбраковке” ввозимой в страну иностранной литературы — антисоветчины, порнографии. СССР подписал Международную почтовую конвенцию, согласно которой госорганы имели право пресекать получение библиотеками и частными лицами некоторой иностранной литературы — либо вообще запрещать ее ввоз, либо вырезать отдельные страницы из журналов и брошюр. Здесь тоже случались перегибы. Например, изымали импортные настенные календари с картинками красивой западной жизни. Самое смешное, что потом “конфискат” раздаривали работникам ЦК.

В Главлите существовало II управление, сотрудники которого работали на Международном почтамте. Им подвозили целые тележки с распечатанными конвертами, бандеролями, папками. Каждую цензоры просматривали, чтобы выяснить содержание типографской продукции, присланной из-за рубежа.

2000 авторов — вне закона

— Была ли политическая цензура?


— Она была со времен начала книгопечатания! Постановление ЦК гласило: “Не оставлять без внимания политически ошибочные формулировки и положения, встречающиеся в печати”. А в официальном “Положении о Главлите” имелась весьма расплывчатая формулировка: “Не разрешать к публикации материалы, дезориентирующие общественное мнение”. У нас работал IV отдел, который контролировал художественную и политическую литературу.

Появлялись надуманные придирки, но их инициаторы оставались для всех анонимами... Вот, к примеру, почему-то решили перекрыть кислород писателю Василю Быкову. На сей счет поступает звонок из ЦК заместителю начальника Главлита. Тот готовит соответствующее распоряжение и в оригинале делает пометку: документ издан на основании указания, полученного по телефону такого-то числа от такого-то должностного лица. Но в тексте письма, разосланного на места, об этом — ни слова.

Однажды из журнала сняли стихотворение белорусского поэта Пимена Панченко “Могилы”. Автор в нем сокрушался, что могилы наших солдат приходят в запустение, никто о них не заботится… А через месяц в том же журнале я прочитал совсем другой стих того же автора — “Могилы героев”: захоронения воинов Великой Отечественной везде ухожены, огорожены, утопают в цветах… Я звоню Панченко, с которым был знаком: “Как же так?” А он в ответ: “Я сделал это специально, чтобы твои подчиненные думали — если еще способны думать, — что они творят!” И трубку повесил.

Иногда запреты были оправданны. Например, в журнале “Простор” начали печатать “День шакала” — документальную повесть о покушениях на де Голля. У французского автора получился настоящий учебник для террористов! Когда поняли это, публикацию продолжения повести в последующих номерах запретили…

Самым для меня мучительным всегда был вопрос с изъятием и уничтожением книг. Тут нужно сразу уточнить: Главлит по собственной воле ни одной книги не изымал. В каждом случае к нам поступало прямое распоряжение из ЦК КПСС, и на основании его мы готовили соответствующий приказ и рассылали его на места. В приказах всегда упоминали конкретные книги, а не вообще произведения данного автора. По установленному порядку в библиотеках существовал так называемый спецфонд, туда передавали 2 экземпляра, остальные шли под нож. Изымали не только произведения тех, кто “провинился” перед властью, но и книги, в которых были упоминания об этих “провинившихся”. Существовали огромные списки обязательных к изъятию книг — автор, название, год издания… Над их составлением работали по заданию ЦК специалисты-библиографы… Причем эти списки велись буквально с первых лет советской власти.

— Под грифом “Совершенно секретно” имелся у нас “список лиц, все произведения которых подлежат изъятию”. В нем насчитывалось около 2 тысяч фамилий — главным образом те, кто проходил по печально известным “сталинским процессам”. Однажды я попросил подготовить библиографию по этому перечню. И выяснилась парадоксальная вещь: каждый третий, внесенный в главлитовский “черный список”, вообще никогда никаких книг или статей не писал!

— А журналы из библиотек изымали?

— Нет, журналы — даже если в них были статьи Зиновьева или Бухарина — не трогали. Ведь иначе нарушилась бы целостность годовой подшивки! За все годы работы в Главлите могу припомнить лишь единственный случай, когда все-таки было приказано изымать журнал — тот номер “Нового мира”, в котором напечатали солженицынский “Один день Ивана Денисовича”.

Многие произведения попадали “в опалу” несправедливо. Вот, скажем, “В окопах Сталинграда” Некрасова — замечательная повесть о войне, вдобавок прошедшая в свое время все стадии цензорского контроля. Стоило автору эмигрировать — тут же отправили книгу под нож. Или другой случай: в числе ближайших помощников Берии был Цанава, который руководил КГБ Белоруссии. Он написал две книги, посвященные партизанскому движению. После ареста своего “хозяина” Цанава был тоже схвачен, осужден — и сразу вслед за тем появился приказ Главлита: книги его изъять. А в них ведь ни-че-го антисоветского нет!

Когда в середине 1980-х наметилась демократизация в стране, по предложению Главлита ЦК дал “добро” на отмену всех прежних распоряжений об изъятии литературы.

— Но практика изъятия книг не исчезла. Я сам убедился в этом, приехав лет 10 назад отдыхать в один из санаториев. Из местной библиотеки вывозили и сваливали в котельной стопки книг и брошюр. Мне пояснили, что уничтожают литературу, “не подлежащую выдаче читателям”. Оказывается, в 1996 году появилось письменное распоряжение Минкульта, в котором предлагалось в обязательном порядке “изъять материалы XXIII—XXIV съездов КПСС, пленумов ЦК КПСС с 1964 года, тематические сборники “КПСС о формировании нового человека”, материалы о деятельности ВЛКСМ и ВЦСПС”, а кроме того — изъять произведения многих лидеров партии 1970—1980-х годов — Андропова, Косыгина, Мазурова, Щербицкого… (всего 30 фамилий).
* * *

В 1990 году появился новый закон о печати, в котором были отменены многие прежние положения о Главлите. А в принятой затем Конституции РФ появилась статья 29 пункт 5: “Гарантируется свобода массовой информации. Цензура запрещена”.

— Работа Главлита сошла на нет, — рассказывает Симаньков. — Отныне мы имели право работать на договорных условиях с издательствами, давая им лишь “консультации”. Такая “вольница” сразу сказалась на уровне сохранения российских секретов. В одном из своих недавних интервью глава ФСБ Патрушев сообщил, что только за последние несколько лет в России осуждено 29 человек за разглашение сведений, содержащих гостайну.

Я специально интересовался конституциями многих стран. Ни в одной из них нет такого пункта: “Цензура запрещается”! Сам термин, может, и отсутствует, но везде есть фактический контроль за СМИ — в Италии, Франции, США… По моему убеждению, это правильно. Каждое государство держится на четырех китах: армия, полиция, суд и цензура — для охраны государственных секретов во всех открытых публикациях. Именно такой цензуры не хватает в нынешней России, и это чревато огромными бедами для нашей страны! А вот подпускать “проверяющих” к осуществлению идеологического контроля в печати нельзя на пушечный выстрел! История Главлита служит убедительным тому примером.

* На этих местах должны были быть подзаголовок и фрагменты текста. Но их “вырезала” внутренняя цензура “МК”. Именно так поступали в советское время.

Московский Комсомолец № 2488 от 1 декабря 2006 г.
http://www.mk.ru/editions/daily/article/2006/12/01/174577-ministerstvo-nepechati.html


3)
88-летняя одесситка Валентина Тюленева 35-ть лет своей жизни отдала государственной службе на посту… главного цензора Одесской области.

Когда-то эту женщину до смерти боялись все редакторы, журналисты и писатели Одессы – без ее разрешения не мог выйти ни один газетный выпуск, ни одна радиопередача, ни одна книга, даже детская. Официально должность собеседницы «Думской» именовалась в разные годы по-разному. Она значилась в бумагах «уполномоченной по делам литературы и издательств», представителем Главлита и даже «начальником управления государственных тайн в печати». Но суть всегда была одна –
поиск антисоветчины, разоблачение скрытых врагов, вооруженных пером и печатной машинкой....

Несмотря на почтенный возраст Валентины Никитичны, ее памяти можно позавидовать. Пожилой цензор помнит чуть ли не каждую правку, внесенную в статьи грандов одесской журналистики. И как, условно говоря, в фельетоне Василия Петровича поменяла слово «вор» на «недобросовестный руководитель», а в очерке Геннадия Алексеевича — эпитет «жуткий» на словосочетание «не внушающий оптимизма». После правок Тюленевой разгромные материалы превращались в мягко критикующие, мягко критикующие – в слегка журящие, а слегка журящие — в откровенно восхваляющие. Она соглашается с Владимиром Маяковским в том, что перо иной раз ранит сильнее штыка, и считает, что нельзя давать борзописцам много воли. Иначе, мол, их «штыки» нанесут вред государству.

Валентина Тюленева – дочь Николая Анделя, героя двух войн, Гражданской и Великой Отечественной, причем в первую отец будущего цензора сражался плечом к плечу с самим Семеном Буденным. В 1941-м Аделя расстреляли немцы.

Валентина, тогда еще молодая девушка, хотела отомстить врагам и несколько раз подавала заявления в военкомат. Но на фронт ее не пустили. Уже потом она поняла, что советская власть просто оберегала таким образом семью партизана. Правда, от всех военных напастей сберечь ее родная власть не могла. В 1943-м году Валентина заболела сыпным тифом и с полгода лежала прикованной к больничной койке. К счастью, обошлось. Выздоровев, девушка пошла трудиться в колхоз, одновременно занимаясь общественной работой. Вскоре ее назначили членом райкома комсомола. Она руководила культурно-массовой комиссией, а затем перевелась в райисполком, где возглавила управление физкультуры и спорта.

В последний год войны девушке предложили заняться новым делом — цензурой. Валентина некоторое время колебалась, однако отказаться не посмела, тем более, что свято верила: партия не может поручить ей что-то постыдное. С 8-го января 1945-го года она начала трудиться в управлении по охране государственных тайн в печати.

Эта необычная организация размещалась тогда на углу Пушкинской и Дерибасовской. Несколько комнат с заваленными бумагами письменными столами, за которыми сидело полтора десятка человек. С утра до вечера, не разгибаясь, корпели они над текстами. Перелопачивали за день сотни страниц, пытаясь найти хотя бы малейший намек на крамолу. А получали за это совершеннейший мизер – цензорские зарплаты были много ниже, чем у заводских рабочих. Впрочем, Валентине Никитичне там нравилось: «Мне всегда легко работалось, поскольку я очень принципиальный человек и не могу видеть, как публично очерняют хорошие дела».

Других подробностей ее борьбы с врагами народа вытянуть, увы, не удалось. По словам нашей собеседницы, многое из того, что она делала, до сих пор остается государственной тайной.

Свирепая советская цензура канула в лету, а в обществе воцарились демократия и, как говорит Валентина Никитична, – вседозволенность. И виноваты в беспределе политические деятели, которые отказались от централизованной цензуры как инструмента государственной политики: «Цензура существовала во все времена, без нее не будет государства. Демократия, как правило, выходит боком, что и произошло со всеми советскими республиками после распада СССР», — рубит фразы Тюленева.

Особенно удручает пенсионерку ситуация на телевидении: «Я бы запретила бардак, который развели в «ящике». Ведь эта мерзость развращает нашу молодежь!», — уверена она.

http://dumskaya.net/news/takaya-professiya-88-letnyaya-odessitka-polgizni-021387/

Обратите внимание, как исключительно по возрасту не успевшая испытать на своей шкуре запретов и издевательских правок советской цензуры,современная , но уже родившаяся "совком" не хуже старой сволочи Тюленевой,– "корреспондентка" Надежда Маркевич, - уважительно относится к этой, в свое время проклинаемой всеми журналистами писателями художниками музыкантами Одессы, старой карге.
Tags: кажущееся и действительное, факт
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments